Экономическая политика. Экономическая политика
Надо менять правила игры и стимулы
10 Апрель 2012, Андрей Яковлев

В разговорах про постиндустриальные перспективы не нужно переоценивать возможности конкретных регионов. Надо просто подстегнуть  инициативу снизу, а что будет привлекательно для бизнеса, он сам выберет, считает директор Института анализа предприятий и рынков Андрей ЯКОВЛЕВ

 


Андрей Яковлев
Существуют два взгляда на будущее развитие отечественной экономики, условно говоря, две модели: постиндустриализации Кузьминова-Мау и реиндустриализации Путина-Примакова. Первая предполагает, что для устойчивого роста России нужны прорывные технологии и демократические институты, вторая – что говорить следует о реиндустриализации, которая продиктована огромными потерями промышленности за годы с момента распада СССР. Как вам кажется, можно их соединить?
 

– Не стоит противопоставлять эти модели, нужен баланс. Большая экономика, такая как российская,  не может существовать без собственной промышленности. И попытка форсированного развития постиндустриальных секторов и игнорирования промышленности чревата очень большими рисками. Та же Греция в какой-то мере пыталась развивать именно сектора, связанные с услугами, которые сейчас в условиях кризиса провисают. Наличие собственной промышленной базы, особенно для большой страны, – это вопрос безопасности в широком понимании. При этом надо понимать высокую степень неоднородности российских регионов. Есть Москва – глобальный  город, а есть средние российские регионы, которые живут абсолютно другой жизнью. Да та же Калуга вполне успешно реализовала вариант индустриализации через привлечение иностранных фирм, которые создали вокруг нее промышленный хаб. Но в разговорах про постиндустриальные перспективы не нужно переоценивать возможности не только сельских районов, но и  средних городов. В таком, сверху идущем выборе одного или другого фокуса, есть очень серьезные риски.Нужно подстегнуть  инициативу снизу. А что будет выгодно и привлекательно бизнесу, он сам найдет и выберет в зависимости от условий. Вполне допускаю, что модели в разных регионах могут быть разными. Одно дело – Дальний Восток, где рядом Китай с триллионной экономикой. И не только Китай, там еще и Корея, и Япония, т.е. центр, превосходящий по масштабам всё, что мы имеем в европейской части России. Предположим, российский Дальний Восток будет интегрироваться в этот центр. Вряд ли он будет промышленным центром сам и конкурировать с появившимися в регионе центрами экономического роста. Создать бы на Дальнем Востоке хотя бы наш собственный интеллектуальный класс.
 

Многие эксперты сейчас говорят, что было ошибкой ориентироваться на Западную Европу и Штаты, что нужно менять ориентиры в сторону быстрорастущих экономик АТР. Но тогда Дальнему Востоку остается только роль сырьевой базы?
 

– Здесь может быть и сырьевая база и база по генерированию идей, технологий, инноваций. Есть определенные ресурсы для этого в Дальневосточном Федеральном Университете. И совсем другая ситуация, допустим, на Урале, который был и остается промышленным.
 

Но модернизицией не затронутым?


– Тезис о том, что модернизации не было вообще, он неверный. На съезде РСПП выступал Владимир Рашевский, генеральный директор Сибирской угольной энергетической компании, и ему Путин задавал прямой вопрос: «А что там у вас с экологией?» Пришлось объяснять, какие теперь выбросы. В химии, в металлургии, и не только на Урале, но и в других промышленных регионах, модернизация идет. Может быть, без инноваций, но с установкой нового оборудования и внедрением современных технологий. Надо делать акцент на стимулирование инициативы снизу – бизнес сам выберет, что в конкретном регионе лучше развивать.
 

Здесь уместно вспомнить про защиту конкуренции. Как вам кажется, поможет устранить ее ограничения так называемый 3-й антимонопольный пакет?
 

– Он содержит определенные здравые идеи. Но, на мой взгляд, если мы говорим о реальной конкуренции, то проблема  в другом. Когда мы эти вопросы обсуждали на нашей экспертной группе по Стратегии-2020, выходило, что основная масса ограничений конкуренции в конкретных секторах и конкретных регионах связаны не с тем, что доминирующие компании не допускают конкурентов, давят поставщиков, потребителей, завышают цены. Проблема в том, что есть и порочная связка бизнеса и власти. То, что мы предлагали для развития конкуренции, – это не проблема присутствия государства в экономике (в некоторых секторах было бы целесообразно такое присутствие даже повышать). Это проблема присутствия частных интересов конкретных представителей государства в экономике: выступают от имени государства, а реализуют личный интерес. Именно сращивание властных структур не только на региональном, но и на федеральном уровне, на наш взгляд, и порождает системную коррупцию. Если есть эта связка, то бизнес, который уже укоренился и играет по этим правилам, старается через аффилированных чиновников не допустить на рынок более никого, обеспечить себе более льготные условия, повышенную  ренту, повышенную прибыль и все остальное.
 

Тогда как разрубить этот гордиев узел?


– Есть простые, понятные способы, которые в мире давно используются. Они связаны с регулированием конфликта интересов. Человек, сидящий в госаппарате, принимающий решения о крупных инвестициях, госзакупках, выдаче лицензий, должен декларировать имеющийся у него в конкретном случае конфликт интересов. Открыто объявить о том, что у него есть какие-то формы участия в компаниях, которые участвуют в торгах, в конкурсах и т.д. Причем это не является достаточным основанием для того, чтобы эти компании отстранялись от  участия в конкурсах. Важно, чтобы при принятии решения учитывалось наличие этого конфликта интересов. Важно и другое – если эти отношения не декларируются, т.е. скрываются, то, в понимании нашей группы, такие служащие должны отстраняться от должности автоматически. Можно проводить дополнительное расследование, было ли при этом реальное воровство, реальная коррупция, извлечение доходов, или не было. Но если это правило не вводить, как нормально работающую практику, у нас будут бесконечные истории а-ля Батурина–Лужков. Чиновники, с которыми мы обсуждали эти предложения нашей рабочей группы, вроде бы их воспринимают. Но, безусловно, нужна политическая воля. Ведь фактически нужно менять правила для  элиты. Допустим, с 1 января 2013 года начинают действовать другие правила, и люди либо играют по новым правилам, либо, извините, уходят с должностей в госаппарате. Были известные разговоры по поводу 20-й статьи Конвенции ООН против коррупции (UNCAC) , которая предусматривает возбуждение уголовной ответственности против публичного должностного лица, у которого расходы превысили доходы. Эту статью Госдума в 2006-м году не приняла, что неудивительно – слишком у большого числа людей во власти не будет объяснений легального происхождения их имущества, активов и т.д.
Думать, что наша сегодняшняя элита сама для себя такое правило примет, конечно,  наивно. Поэтому мы и пытались найти некий вариант, который мог бы сработать: да, мы жили эти последние 20 лет по-разному, но давайте поставим некую точку и начнем с чистого листа. Требовать сейчас полного пересмотра итогов приватизации, ареста, суда над всеми коррупционерами теоретически можно,  практически это будет означать некий хаос и дальнейшую неопределенность, которая будет препятствовать экономическому росту. Ту элиту, которая есть сейчас, заменить не на кого. Надо работать с теми людьми, которые есть. Но, если менять правила игры и договориться об изменениях правил игры с этими людьми, у них могут поменяться стимулы. Мы можем при других правилах игры и других стимулах перейти в ситуацию, когда 85 миллиардов (экспорт капитала в 2011 году) придут обратно в российскую экономику. Тогда у нас рост будет не 5%, а 7-8%.
 

Вы говорите, что есть понимание на уровне чиновников. Это на федеральном или на региональном уровне тоже?
 

– Понимание есть и на уровне регионов. Есть 10-12 более-менее продвинутых регионов, где есть думающие губернаторы, есть более-менее эффективные команды и они что-то делают. Есть 50 регионов, которые где-то посередине. Есть остальные 20–25 регионов, которые, в общем, лежачие. Можно использовать схему, которую реализовывал Китай в начале 80-х. Свои реформы они начинали с серии экспериментов в наиболее продвинутых, прибрежных провинциях. И в зависимости от того, насколько эксперименты были удачны, их либо распространяли на другие регионы, либо сворачивали.
Иллюзия считать, что можно ввести единые правила игры, и они будут действовать на всей территории от Калининграда до Камчатки. Мое убеждение, что в проводимой политике нужна большая гибкость. Скажем, в тех же Штатах, например, тарифы на парковку – это исключительно компетенция властей штата и муниципалитета. А у нас они едины, устанавливаются федеральным законом. Конечно, серьезные вопросы, например промышленной политики, надо оставить за правительством. Но другое дело – нынешние единые нормы обеспечения в сфере образования, здравоохранения. Вроде бы это правильно, а на самом деле издержки в разных регионах различаются. Взять хотя бы тот же уровень зарплаты в бюджетных секторах. 30 тысяч рублей в Воронеже – большая зарплата, на которую семья может жить, а в Москве зарплата в 30 тысяч рублей означает, что человек с трудом сводит концы с концами.
Поэтому и надо проводить политику, которая в значительной степени стимулировала бы инициативу со стороны регионов и учитывала бы результаты предшествующего развития. Даже сами модели региональной политики для разных типов регионов могут быть разными. Где-то ситуация полного провала может быть выправлена вариантом прямого правления с назначением из Кремля управляющего регионом, по сути, антикризисного управляющего. Конечно, выборность – это хорошо. Но мы уже имели выборы губернаторов в 90-е годы. Там, где есть относительно сформировавшаяся среда с гражданами, которые готовы защищать собственные права и интересы, там эти выборы дадут позитивный результат. Там, где этого нет, к сожалению, очень вероятно скатывание в то, что мы наблюдали в 90-е годы, когда власть в итоге контролировалось криминалом.
 

Чтобы обеспечить необходимое развитие, нужен стабильный приток инвестиций, который зависит от общего делового климата в стране. Глава МЭР Эльвира Набиуллина считает, что без этого новая модель роста не сработает, и называет три условия, чтобы улучшить ситуацию: снижение административных барьеров и коррупции, а также изменения в судебной системе.
 

– В некотором смысле – это реакция на идеи экспертов. Базовая конструкция, которую эксперты предлагали, сводилась к тому, что для России в ближайшие годы, если не десятилетия, ключевым вопросом будет обеспечение высоких темпов экономического роста. Только в этом случае возможно поддержание приемлемых темпов повышения уровня жизни и соответственно обеспечение определенной социально-политической стабильности. Но высокие темпы роста в нынешней глобальной ситуации возможны только в условиях, когда будут сниматься проблемы и барьеры, с которыми сталкиваются инвесторы. Потому что экономический рост невозможен без инвестиций. Предкризисная ситуация с высокими административными барьерами и высокими издержками ведения бизнеса  уравновешивалась текущими прибылями за счет высоких нефтяных цен, высоких темпов роста внутреннего рынка. Эта ситуация экономического перегрева закончилась. Темпы роста не только у нас, но и в мире в целом стабилизировались на более низком уровне, а барьеры остались. Мы живем в глобальном мире и, на самом деле, и без ВТО, российский рынок уже очень открыт.  И тот же прошлогодний отток капитала – это иллюстрация того, что мы живем в ситуации высокой зависимости от внешнего мира, мы конкурируем с другими странами за привлечение капитала и инвестиций. И если говорить о политике в этой сфере, то  кризис привел, наконец, к осознанию именно такой постановки проблемы – уже в 2009-2010 годах началось некое движение в сторону создания условий для инвесторов. Есть изменение мотивации и на уровне регионов, и бизнес активизировался. Пример – инициативы «Деловой России» 2010 года о необходимости улучшения инвестиционного климата в регионах, стимулирования к этому регионов и внесения соответствующих изменений в законодательство. На мой взгляд, начинается некое позитивное движение.
 

И в федеральных ведомствах?


– Их в какой-то мере начинает подталкивать окружающая бизнес-среда. Вот был съезд РСПП, где выступала Набиуллина, выступал Силуанов, потом уже Путин, и было признано, что решение о повышении страховых взносов было явной ошибкой. Потому что ожидаемого эффекта с точки зрения поступлений в бюджет это не принесло, зато получили явный эффект ухода бизнеса «в тень». При росте экономики около 5% совокупные зарплаты и соответствующие им налоги на доход физических лиц выросли всего на 1%.
Сейчас мы вступаем в некую стадию, когда власть осознает, что принимаемые решения имеют не только прямые последствия и что их надо принимать взвешенно, в комплексе с другими, могущими затрагивать интересы бизнеса. Иначе можно получить эффекты, противоположные ожидаемым. Здесь очень важным является механизм обратной связи с бизнесом.  По моему мнению, он сейчас активизируется. Все более активную роль в этом играют, в частности, бизнес ассоциации. Важно понять необходимость процедуры оценки воздействия предлагаемых новаций и реакции на это со стороны правительства. На мой взгляд, проблемой 2000-х годов, особенно их середины, было то, что после дела ЮКОСа бизнес из статуса равноправного переместился в позицию младшего партнера. Я бы говорил об определенном головокружении от успехов. Вроде бы всех построили (и губернаторов, и бизнес), цены на нефть высокие, в федеральный бюджет собрали природную ренту в значительной степени за счет ведения налога на добычу полезных ископаемых – теперь будем строить новую модель капитализма,  мы знаем куда идти. Это иллюзия, поскольку в действительности государство само, даже с лучшими намерениями, не может все предвидеть. Можно только надеяться, что из нынешней, не самой простой ситуации, все-таки будут извлечены уроки. Кстати говоря, активная реакция правительства, которая сейчас наблюдается по тем же планам резкого улучшения инвестклимата, по изменению сроков прохождения таможни, строительных процедур, – очень обнадеживает. Конкретные  целевые установки, которые сейчас спускаются ведомствам, на мой взгляд, –  это позитивный сигнал.
 

Как это все соотносится с нашими планами по вступлению в ВТО? И насколько вообще России сейчас это выгодно – ведь за годы переговоров экономическая ситуация кардинально изменилась?


– Вступим мы в ВТО или не вступим, на мой взгляд, для России уже не очень критично. Критичен был сам процесс переговоров по вступлению. В начале 2000-х РСПП был достаточно влиятельной структурой и выступал довольно активно не столько против, сколько за то, чтобы взвешивать выгоды и издержки. И был достаточно трезвый подход со стороны конкретных крупных компаний в оценке последствий вступления в ВТО для разных секторов. Это помогло сформулировать аргументы для переговоров правительства с другими странами. С одной стороны, в результате процесс затянулся, но с  другой стороны, это стало примером того, как нужно строить правительству взаимодействие с бизнесом. Правительство пошло навстречу бизнесу, отказавшись от быстрого вступления в ВТО, тем не менее, сохранило принципиальную позицию, что мы в ВТО будем. И это был важный сигнал для компаний – они получили отсрочку, но ее нужно было использовать, чтобы модернизироваться и подготовиться к более жесткой конкуренции, которая будет после вступления. И в моем понимании за эти прошедшие 10 лет те, кто реально хотел что-то сделать, это сделали, а кто не сделал, рассчитывая на сохранение тех или иных преференций,  сами виноваты. Но это уже не проблема правительства. При этом сам диалог с бизнесом по поводу того, какие сектора выиграют, какие проиграют, однозначно привел к тому, что переговоры приобрели более прагматичный характер. И в итоге, как мне представляется,  Россия понесет гораздо меньшие издержки в сравнении с теми же Китаем и Украиной. В то же время будет определенный выигрыш от вступления в ВТО. Это даст возможность уйти от антидемпинговых расследований, процедур,  которые против нас активно использовались, например, по отношению к металлургам. Хотя, я считаю, что от вступления в ВТО мы не получим каких-то экстравыгод, поскольку у нас экономика и так достаточно открытая.
 

На этом фоне Россия строит евразийские планы. Насколько это выгодно нашей экономике? Например, в Казахстане ниже НДС, проще налоговая система и т.д., и некоторые наши фирмы уже сменили юрисдикцию.


– Несмотря на скепсис со стороны ряда экспертов по поводу Казахстана и Евразийского пространства, мне представляется, что сама эта интеграция в действительности для России позитивна. В частности, примеры явной конкуренции с Казахстаном с точки зрения необходимости улучшения условий для ведения бизнеса – это фактор, который будет сейчас на нас давить. Как сказал Путин,  Казахстан смог обеспечить для себя 47-е место по «doing business», а у нас 120 – надо двигаться.
Украина в начале 2000-х годов ориентировалась скорее на европейские рынки, это был период Ющенко и Тимошенко, и, мягко говоря, период не самый благоприятной политики по отношению к России. Зато теперь украинские компании с позиций выгоды для собственного экспорта стали в гораздо большей степени ориентироваться на российский рынок. Таким образом, некоторые процессы восстановления взаимного товарооборота в рамках бывшего постсоветского пространства идут. Те же украинцы, которые рассчитывали на какие-то преференции и возможное открытие для них рынков Европы, столкнулись с тем же, с чем сталкиваются российские фирмы последние годы: там нас никто особо не ждет. А в рамках бывшего постсоветского пространства вероятность того, что мы можем найти некие варианты взаимодополнения, вместе начать куда-то двигаться, объективно  выше. Поэтому я эти процессы интеграции рассматриваю, как позитивные. Здесь тоже надо оценивать издержки от конкретных предпринимаемых шагов. Есть на уровне высокой политики немало глобальных лозунгов, от которых надо скорее переходить  к прагматическим действиям.
 

Подготовил Илья Воробьев

Поделиться:

Партнеры
ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ПОЛИТИКА Vedi ancea isras voprosi_econ vvv selhozcoop Международный научно-общественный журнал nisipp